Он любил три вещи на свете:

За вечерней пенье, белых павлинов

И стертые карты Америки.

Не любил, когда плачут дети,

Не любил чая с малиной

И женской истерики.

...А я была его женой.

9 ноября 1910

He loved these three things

White peacocks, evening songs,

And worn-out maps of America.

No crying of children,

No raspberry tea,

No women's hysterics…

I was married to him.

Я пришла к поэту в гости.

Ровно полдень. Воскресенье.

Тихо в комнате просторной,

А за окнами мороз.

И малиновое солнце

Над лохматым сизым дымом...

Как хозяин молчаливый

Ясно смотрит на меня!

У него глаза такие,

Что запомнить каждый должен;

Мне же лучше, осторожней,

В них и вовсе не глядеть.

Но запомнится беседа,

Дымный полдень, воскресенье

В доме сером и высоком

У морских ворот Невы.

I came to see the poet.

Right at noon. On Sunday.

Behind the window panes

Of airy, spacious rooms

Deep frost and crimson sun

Hang over tousled smoke…

Oh, how quietly my host

Sets his bright eyes on me!

Those eyes of his -

Can never be forgotten.

I know not to look in them,

And cautiously avert my gaze.

What I remember is our talk.

A smoky noon. And Sunday

In his house, gray and tall,

By the Neva's water-locks.

Я пришла к поэту в гости.

Ровно полдень. Воскресенье.

Тихо в комнате просторной,

А за окнами мороз.

И малиновое солнце

Над лохматым сизым дымом...

Как хозяин молчаливый

Ясно смотрит на меня!

У него глаза такие,

Что запомнить каждый должен,

Мне же лучше, осторожной,

В них и вовсе не глядеть.

Но запомнится беседа,

Дымный полдень, воскресенье

В доме сером и высоком

У морских ворот Невы.

I came to see the poet.

Right at noon. On Sunday.

Behind the window panes

Of airy, spacious rooms

Deep frost and crimson sun

Hang over tousled smoke…

Oh, how quietly my host

Sets his bright eyes on me!

Those eyes of his -

Can never be forgotten.

I know not to look in them,

And cautiously avert my gaze.

What I remember is our talk.

A smoky noon. And Sunday

In his house, gray and tall,

By the Neva's water-locks. 

Я пью за разоренный дом,

За злую жизнь мою,

За одиночество вдвоем,

И за тебя я пью, -

За ложь меня предавших губ,

За мертвый холод глаз,

За то, что мир жесток и груб,

За то, что Бог не спас.

To ravaged home,

I raise my glass

My bitter life,

And lonely days with you.

I drink to you,

To lying lips' betrayal,

To deathly frigid eyes,

To that the world is cruel and crude,

To that we weren't saved by God.

Когда я ночью жду ее прихода,

Жизнь, кажется, висит на волоске.

Что почести, что юность, что свобода

Пред милой гостьей с дудочкой в руке.

И вот вошла. Откинув покрывало,

Внимательно взглянула на меня.

Ей говорю: "Ты ль Данту диктовала

Страницы Ада?" Отвечает: "Я".

When late at night I wait for her arrival,

It seems my life is hanging by a thread.

I offer youth, my freedom, glory,

To my adored guest with flute in hand.

And here she comes. She throws back her cloak

And pours a steady gaze on me.

I ask, "Did you dictate to Dante

The pages of "Inferno?" She answers, "Yes. I did."